Сто довоенных  
внушительных лет  
стоял  
Императорский университет.  
Стоял,  
положив угла во главу  
умов просвещенье  
и точность наук.  
Но точны ль  
пределы научных границ  
в ветрах  
перелистываемых страниц?  
Не только наука,  
не только зудеж,—  
когда-то  
здесь буйствовала молодежь.  
Седые ученые  
в белых кудрях  
немало испытывали  
передряг.  
Жандармские шпоры  
вонзали свой звон  
в гражданские споры  
ученых персон.  
Фельдъегерь,  
тех споров конца не дождав,  
их в тряской телеге  
сопровождал.  
И дальше,  
за шорох печористых рек,  
конвойным их вел  
девятнадцатый век.  
Но споров тех пылких  
обрывки,  
обмылки  
летели, как эхо,  
обратно из ссылки.  
И их диссертаций изорванных  
клочья,  
когда еще ты не вставал,  
пролетарий,  
над синими льдами,  
над царственной ночью,  
над снами твоими,  
кружась, пролетали.  
Казалось бы — что это?  
Парень-рубаха,  
начитанник Гегеля  
и Фейербаха,  
не ждя для себя  
ни наград,  
ни хваленья,  
встал первым из равных  
на кряж поколенья.  
Да кряж ли?  
Смотрите —  
ведь мертвые краше  
того,  
кто цепями прикован у кряжа,  
того,  
кто, пятой самолюбье расплющив,  
под серенькой  
русского дождика  
хлющей  
стоит,  
объярмован позорной доскою,  
стоит,  
нагружен хомутовой тоскою.  
Дорога плохая,  
погода сырая…  
Вот так и стоит он,  
очки протирая,  
воды этой тише,  
травы этой ниже,  
к бревну издевательств  
плечо прислонивши…  
Сто довоенных  
томительных лет  
стоял  
Императорский университет.  
На север сея, стоял,  
и на юг  
умов просвещенье  
и точность наук.  
С наукой  
власть пополам поделя,  
хранили его тишину  
поделя…  
Студенты,  
чинной став чередой,  
входили  
в вылощенный коридор.  
По аудиториям  
шум голосов  
взмывал,  
замирал  
и сникал полосой.  
И хмурые своды  
смотрели сквозь сон  
на новые моды  
ученых персон.  
На длинные волосы,  
тайные речи,  
на косовороток  
подпольные встречи,  
на черные толпы  
глухим ноябрем,  
на росчерк затворов,  
на крики: «Умрем!»  
На взвитые к небу  
казацкие плети,  
на разноголосые  
гулы столетья,  
на выкрик,  
на высверк,  
на утренник тот,  
чьим блеском  
и время и песня  
цветет!  

❂❂❂❂

1929  

❂❂❂❂