Под полярным, вечно хмурым небом  
щи едим с казенным черным хлебом,  
черный чай от черной грусти пьем,  
шубы нараспашку — ходим в стужи,  
о далеких женщинах не тужим,  
будто нам везде родимый дом.  
Будто для кручины нет причины,  
а в любовь не верим мы давно,  
потому, что это мы — мужчины,  
а у нас уж так заведено:  
горе и нужду, жару и вьюгу,  
всё терпя без жалоб, как в бою,  
нипочем не выдавать друг другу  
боль свою, кручинушку свою.  
Если ж часом вспомним самых милых,  
спать не в силах и молчать не в силах,  
будто спиртом память оглуша,  
вслух назло смеемся и злословим  
над лукавым, слабым тем сословьем,  
крепость чья не стоит ни гроша.  
Будто мы и знать не знали сроду  
губ невинных, непритворных глаз  
и, собравшись в ночь ли, в непогоду,  
громко вспоминали без прикрас,  
как, бывало, разорвав на части  
мужних писем белые листки,  
чьи-то женки, покоряясь страсти,  
в юности бросались к нам с тоски.  
Как они дышали в эти ночи  
всё слышней, всё жарче, всё короче,  
с самым тайным стоном на губах,  
с самой сладкой дрожью в жарком теле,  
как они в глаза глядеть не смели  
в ту минуту — зрячие впотьмах.  
И каким бы злым, постыдным словом  
мы тебя ни заклеймили снова,  
как бы ревность сердца нам ни жгла, —  
вся до тайных родинок знакома,  
в душах наших — всюду, словно дома,  
ты, как солнце, женщина, жила.  
Нипочем тебе во мгле таежной  
наш мужской недобрый наговор.  
Все равно, чем дальше, тем дороже  
ты, как солнце за горбами гор.  
Ты, как солнце, ярче станешь рядом,  
и навек из нас ослепнет тот,  
кто, тебе не веря, жадным взглядом  
на тебе хоть пятнышко найдет…  
Мы тебя в походных снах ласкаем,  
на вершинах скальных высекаем  
все твои простые имена,  
и в огне горим, и в холод стынем  
по горам, по рекам, по пустыням,  
горе пьем горстями допьяна,  
чтобы нам убиться иль пробиться  
к той, по ком душа, как жар, томится,  
к той, что сказкой стала… Потому  
не суди нас чистым сердцем строго,  
царь-девица, лебедь-недотрога,  
в неприступном дальнем терему.  

❂❂❂❂